Осада (СИ) - Страница 203

203

Микешин несколько раз нервно оглянулся по сторонам, ему велели сидеть смирно. Он смирился. Уставился в затылок сидевшего перед ним майора. Несколько раз вздохнул, пытаясь успокоиться.

Постепенно, благо машина никуда не спешила по пустым улицам ночной столицы, ведь полковнику еще надо было дозвониться и получить согласие, Кондрат начал приходить в себя. Он захотел помолиться, прося Всеблагого, никоим образом не изменить уготованную ему долю, но направить его на путь, указав его каким-то образом, равно как и указав оный всем, находившимся с ним в машине. Однако, нужные слова никак не подбирались. Не помогли и четки, извлеченные из кармана. В машине сделать это представлялось не слишком удобным, и не потому, что вокруг люди, странно, в эти минуты он меньше всего думал об окружающих, но потому, что Микешин внезапно осознал: что бы он сейчас не говорил Творцу, все это будет лишь жалким проявлением его, именно его, а не чьей-то иной, слабости. Все равно попыткой изменить предначертанное и попытаться загладить свою вину. Хотя бы, да хотя бы ради Кольки. Ради него, а не ради абстрактного полковника и майора, сидевших с ним в машине, чьи имена и так проскользнули мимо его разума. Ведь он наверняка дома. И наверняка волнуется, звонит на его сотовый, а телефон… Кондрат задохнулся.

Быть может, он видел все, происходившее в храме. У одного из знакомых Кольки есть спутниковая тарелка. Если тот увидел трансляцию, сейчас он пытается пробиться к Кондрату, но механический женский голос мягко сообщает ему, что «абонент находится вне зоны доступа сети». Да, его телефон выключен полковником и убран в карман форменного пиджака следователя. Ничего более у Кондрата не забрали, ни денег, ни ключей. Ни галстука, лежащего в кармане. В первый момент родилась идея, что все обойдется, что, возможно, он уже этим днем вернется домой, но когда старший следователь по особо важным делам, а именно такую должность имел полковник, дозвонился до суда, и к немалому удивлению, суд – и это было в четыре утра – видимо, собрался на слушание, а через полчаса, когда они подъезжали к Новокузнецкой улице, постановил дать согласие на возбуждение уголовного дела в отношении задержанных Сердюка и Микешина. У Кондрата упало сердце.

Микешин нервно дернулся на сиденьи, в этот момент машина остановилась у крыльца здания СКП Москвы, Микешина и Сердюка вывели из «Митсубиси». Кондрат только успел посмотреть перед собой – его завели в мощное многоэтажное здание советской постройки, с позолоченным фронтоном, единственным украшением нового времени, на коем красовались надпись «Следственный комитет при прокуратуре Российской федерации». Через проходную повели к лифту, вверх, на пятый или шестой этаж, он не разобрал, затем коридоры, одинаковые двери кабинетов. Их с Антоном разделили, полковник ввел Микешина в кабинет, где уже находился еще один майор, молодой человек, вряд ли намного старше Кондрата.

Они смерили друг друга взглядом, прежде чем Микешин сел и в присутствии полковника, стал повторять ответы на вопросы майора. Он ведь тоже представился, мелькнуло в голове Кондрата, а имя, фамилия снова выскочили из головы. Как нарочно. Будто все в этом здании для него должны были оставаться безымянными, а потому, одинаковыми. И непременно майорами, словно в СКП офицеров низшего разряда просто не могло быть. Непременно темноволосыми, аккуратно выбритыми в строгих синих мундирах.

Допрос продолжался часа три, все вопросы сходились на Рите Ноймайер и люке, который он не то трогал, не то не трогал. Нет, трогал, ведь у них есть его отпечатки, снятые оттуда. То есть, открывал или не открывал. А отпирающее устройство, как уточнили эксперты, оказалось выведенным из строя незадолго перед тем, как в колодец по тросу с лебедки отправилась Рита Ноймайер. Так что вопросы стали звучать куда серьезней и ответы требовались куда обстоятельней.

Когда допрос подходил к концу, полковник вышел. И пришел перед тем, как Микешину предложили подписать протокол. Кондрат не спорил, поставил автограф, где просили. В этот момент телефон снова пискнул. Кондрат нервно оглянулся: ведь этот аппарат приносил только плохие новости. И еще это пищание… не звонок, а именно пищание, словно предсмертный писк мыши, получившей тяжелой дугой мышеловки по хребту. Всю жизнь он терпеть не мог этих мышеловок, но в его детдоме, от этих зверьков никаким иным способом не избавлялись. Мальчишки любили забавляться с дохлыми мышами, а иногда ловили мышей сами и, издеваясь…

Полковник взглянул на пришедшее сообщение. Смотрел долго, но не потому, что не верил своим глазам, просто тянул и тянул паузу.

– Не буду задавать лишние вопросы, – спокойно произнес полковник, разрывая мысли Кондрата. – Вы ведь знали Николая Самозванца, естественно, вы ведь сожительствовали с ним. Как в дурацком анекдоте, у меня есть для вас две новости: хорошая и плохая. Начну с хорошей – за связь с несовершеннолетним подростком вам ничего не будет. Если вы настаиваете, я могу сообщить вам плохую новость, почему именно.

Микешин разом все понял. Земля ушла из-под ног. В глазах все поплыло, майор то скрывался в подступившей пелене, то враз выплывал из нее, всякий раз в новом месте, словно, играя в прятки.

Полковник потряс Кондрата за плечо. Он обернулся.

– Расскажите.

– Мне кажется, вам…

– Расскажите, – резко произнес Кондрат, срывая руку с плеча и едва не разорвав пиджак – столь цепко за него держался полковник. Тот пожал плечами и читая с экрана мобильного, а изредка тыкая в него пальцем, чтобы перелистнуть страницу, начал говорить.

203